О троцкистах и троцкизме


Что такое троцкизм в самом общем значении этого слова? Зачастую, пытаясь определить троцкизм, определяют его как учение Троцкого и начинают от разбора работ Троцкого. Однако такой подход неверен, потому что Троцкий как теоретик неглубок и эклектичен. Как признают сами троцкисты, в его работах каждый может найти все, что угодно, тем более, что работ по таким серьезным вопросам, как философия, Троцкий не оставил вообще. Однако, тем не менее, явление, которое называют троцкизмом, имеет с Троцким несомненную связь, но не ту, которая у всех на слуху, а совсем наоборот – не Троцкий породил троцкизм, а троцкизм породил Троцкого. Потому что главная отличительная черта явления – это БЕСПРИНЦИПНОСТЬ, а вокруг революционного движения всегда ошивались люди без всяких идей, с совершенно разными целями – от откровенно провокаторских или меркантильных – до авантюристических или карьеристских. Троцкистами по духу задолго до Троцкого были различные политические проходимцы, судорожно атаковавшие I Интернационал, троцкистами по факту является и современная беспринципная сволочь, причисляющая себя к коммунистам, причем даже в том случае, когда современные последователи дела Троцкого отрицают принадлежность к троцкизму.

Несомненно, отсутствие твердых принципов (или же беспринципность как принцип, когда мотаться без идей становится открытым, явным и с жаром защищаемым кредо) – это главный отличительный признак троцкизма. Но почему же именно с именем Троцкого связывается это явление? Только потому, что Троцкий был беспринципней остальных беспринципных политиканов? Или потому, что Троцкий заложил идеологию беспринципности? Отнюдь нет, были люди и беспринципней, и обосновывали талантливей, просто Троцкий жил и действовал в то время, когда беспринципность как орудие уничтожения коммунизма стало первым и главным средством мирового оппортунизма в силу малоэффективности прочих средств. Как и почему из всех способов борьбы с революцией буржуазия выбрала именно этот путь?

Начнем с истории социал-демократии в Европе. В силу роста пролетарского движения и пролетарских партий в 19 веке постепенно буржуазия стала осознавать, что проигрывает, а потому начались попытки подстроиться под социалистическое движение, сформировать «свое», «безопасное» течение в социал-демократии, которое, имея влияние на пролетарские массы, не ставило бы вопрос о коренных изменениях. Однако это действие, неприкрытый ревизионизм в духе Бернштейна, вызвало дружное, и, главное, эффективное противодействие со стороны марксистов, и рост революционных настроений не только не спал, но возрос. Формирование социал-демократических партий создало еще одно поле битвы – внутрипартийное, но к началу 20 века и на этом поле ревизионизм проигрывал, оставаясь в большинстве случаев в меньшинстве. РСДРП была очень характерным примером этого – оппортунизм открытый, явный, проиграл революционному течению, даже не успев толком оформиться. Ю.О.Мартов в 1912 году писал своем единомышленнику Гарви: «стремясь перестать быть сектой – фракцией, меньшевики распались на кружки, крайне трудно поддающиеся идейному и деловому объединению. Начиная от некоторых «партийцев», настроенных анти-ликвидаторски, но не склонных поддерживать все плехановские гнусности, и кончая киевскими и харьковскими легалистами, еще не вышедшими из кокона, в котором питерцы пребывали года три назад – меньшевизм представляется в виде ряда групп, группок и единиц, течений и настроений; объединению и организации мешает не существо взглядов и стремлений, а отвычка к коллективному действию и коллективному мышлению». В этой цитате очень точно выражены предпосылки того, что беспринципность Троцкого стала актуальной и сформировалась в качественно новую практику мирового оппортунизма. Мартов в письме признается, что даже после 7 лет существования меньшевизм так и не добился ничего существенного – до поражения революции меньшевизм представлял собой жалкую секту, попытавшись «бороться» с собственным сектантством через легализм и ликвидаторство, меньшевизм только усугубил ситуацию и вообще распался на кучку группок и одиночек без какого-либо единства воззрений, целей и без какого-либо желания коллективно действовать. Оппортунизм «обыкновенный» перед ярким выступлением троцкизма как нового качества оппортунизма на политическую сцену находился в тяжелейшем кризисе. И Мартов, как человек неглупый, видел источник этого кризиса – идейный разброд в меньшевизме, естественное следствие ненаучности его идей, разрушал все возможности к существенному воздействию на пролетариат в целом и на партию в частности, как наиболее важную часть его авангарда. Но проблема была в том, что вожди меньшевизма не могли уже объединиться – прямолинейно и искренне понимая служение своим идеалам, они, как и положено оппортунистам, и друг с другом не находили общего языка. Меньшевизм классический, честно оперировавший ревизионистскими понятиями, спасти мог только переворот в меньшевизме, который объединил бы меньшевистские течения под единственным общим для них для всех знаменем – борьбы с марксизмом, борьбы с партией. Для того, чтобы это сделать, необходимо было забыть обо всех разногласиях друг с другом. Мартов в том же письме писал: «Раз борьба, следовательно, и группировка вокруг себя всех действительных и возможных союзников. Если благодаря нашей «организационной мизерности», гегемония наших идей и основных методов может проявляться лишь в формах, дающих организационную гегемонию союзным нам кружкам – Бунду и проч. – то в этом я не вижу компромисса с нашей стороны». Мартов писал о пути выхода из этого кризиса – а именно, беспринципно объединить ВСЕХ, кого возможно, невзирая на идеологию, лишь бы ОСНОВНОЙ метод (борьба с партией) давал эффект. Он был уже идейно готов на этой беспринципной платформе к действиям, лишь бы это были совместные действия против ленинцев. Но сами «старые» меньшевики этого сделать не могли, нужны были новые лица, которые были бы свободны от старых идеалов открытого ревизионизма.

Фигурой, которая в этой ситуации проявила способность сформировать такую беспринципную платформу, оказался меньшевик Троцкий. Троцкий, не имея никаких устойчивых воззрений, видя неспособность меньшевизма и испытывая ненависть к большевизму, начал активно сплачивать вокруг себя все, подобное ему. Дело в том, что в обстановке раскола и заграничной кружковщины и оторванности от дела существовала прослойка тех социал-демократов, которые не примкнули ни к тем, ни другим, либо неспособные разобраться в ситуации, либо исповедующие разные неприемлемые для обеих фракций воззрения. Они и послужили базой для такого объединения. Соответственно, под эту партийную прослойку была сформирована и двурушническая идеология первоначально в форме «ни тех, ни других», однако в реальности проявлявшая редкое благоволение к оппортунистическим течениям и ведущая оголтелую борьбу с большевизмом. Однако на этой прослойке далеко уехать было нельзя – «примиренцы» и «нефракционные» существовали с самого момента раскола, и за все время до 1912 года организационно не оформились, базу надо было обязательно пополнять из обеих фракций, и идеология «против всех» превратилась в идеологию «за всех сразу» в расчете на колеблющиеся и неустойчивые элементы обеих фракций. Положение Троцкого, который выступал формально и против меньшевизма, и против большевизма, но в то же время как бы и за оба течения, было выгодным с точки зрения влияния на партию изнутри, давало возможность меньшевикам иметь в большевистской партии своих агентов, которые формально вызывают даже доверие, разрушали изоляцию меньшевизма, в которой тот оказался с «идейной чистотой». Именно потому, что троцкистская идея была более удачным оппортунизмом, меньшевики поддержали в целом Венскую конференцию, которую Троцкий организовал в 1912 году. Мартов завершает цитированное выше письмо так: «Во всяком случае, нам необходимо действительно-таки созвать конференцию, которая во всяком случае будет реальной величиной по сравнению с ленинской и наличность которой для шатающихся умов и нерешительных душ все-таки точкой опоры в борьбе с соблазнами ленинского «восстановления партии»».

Однако, опираясь только на партийных маргиналов, троцкизм не мог наращивать свою массу – требовались механизмы привлечения партийных элементов из обеих фракций, и этим механизмом стала специфически двурушническая идеология, которая позволяла подбирать все, что по каким-то причинам отклонялось от фракционного мэйнстрима. В троцкизме недовольный большевиками бывший большевик мог найти меньшевизм, причем тем более удобный, что он был формально не связанный с дискредитировавшими себя меньшевистскими вождями и приправленный революционной фразой, а отошедший от меньшевиков мог найти для себя революционную фразу, но тем не менее все ту же антибольшевистскую борьбу, приправленную легонькой критикой меньшевизма. Причем, что очень важно, все это велось под флагом «единства партии», правда, троцкисты, как и меньшевики, это «единство» понимали как единство всех, кроме ленинцев. Иными словами, троцкизм примечателен не фигурой Троцкого, а тем, что история создала обстановку, в которой стала востребованной специфическая идеология ДВУРУШНИЧЕСТВА.

Если посмотреть переписку троцкистов и меньшевиков, то можно увидеть, что они старательно обходят разногласия между собой, однако старательно дружат против большевиков. Троцкий в письме Мартову пишет о целях Венской конференции 1912 года (троцкистско-меньшевистской): «Одной из важнейших задач конференции будет образование практического центра, который мог бы оказать влияние на образование социал-демократической фракции, а затем – и это главное – держать ее под контролем, ибо без этого — как показал опыт – фракция становится жертвой Ленина.». Здесь следует обратить внимание на слово «практический центр» — как для Троцкого, так и для Мартова были совершенно неважны их разногласия, из-за которых меньшевики разбежались по разным кружкам, они и не собираются заниматься никакой теоретической работой – они хотят «практическими», то есть административными мерами обеспечить себе большинство в думской фракции и теми же мерами «держать под контролем», чтобы (упаси бог) большевики не взяли верха. Обсуждать вопросы, чем эта фракция будет заниматься, кроме как борьбой с большевизмом и на какой платформе она будет стоять, лидеры оппортунистов не собирались. В докладе оргкомитета конференции меньшевик Бер высказался точнее об идейной основе конференции: «Организационный комитет все время не выступал политически, хотя многие требовали этого. Но он боялся разногласий и внутри себя, и внутри тех организаций, которые заявили желание участвовать в конференции». Троцкий в дебатах попытался оправдать ОК в характерной двурушнической манере : «ОК хотел объединить на конференции представителей всех течений, если же он не объединил, то это не его вина, а вина объективных условий. Поскольку ОК пытался создать предпосылки для объединения партии. Редакция «Правды» пыталась толкнуть на этот путь ОК, но встречала его упорное сопротивление. ОК должен был рядом резолюций по политическим вопросам дать почву для объединения различных политических течений…». Здесь вроде бы Троцкий пытается согласиться с критикой некоторых участников конференции, что они ехали обсуждать неизвестно что, но им движут не высокие идеалы марксизма, а простой политический расчет: «Этим уклонением он дал повод противникам для некоторых прямо-таки недобросовестных заявлений, рисующих ОК в ложном свете». В резолюции Троцкого прямо говорится, что путем разрешения вопроса о расколе является не идейная борьба и выработка единой идеологии, а беспринципное «забвение» раскола: «…путь к такому объединению они видят… в сознательном отказе всех частей партии от навыков, приемов и предубеждений эпохи партийного разброда».

Такая позиция закономерно выражалась в постоянных попытках Троцкого на конференции усидеть на двух стульях. Например, меньшевик Бер неоднократно упрекал Троцкого в том, что он хочет удовлетворить «и тех, и других», это стремление вылилось в резолюцию, что «всеми частями российской социал-демократии признается одна и та же партийная программа», но это неспроста – такие заявления делаются ради того, чтобы тут же под эту сурдинку совершить идеологический подлог в духе меньшевизма и ликвидаторства: «все они пришли или приходят к признанию того, что главной ареной деятельности социал-демократии, несмотря на нелегальный характер ее организации в современный период, являются различные поприща открытой и экономической борьбы, доступные пролетариату, и, в частности, Государственная дума». После чего опять сие прикрывается двурушническим утверждением об отсутствии разногласий: «Ввиду этого конференция отнюдь не считает достаточным основанием для раскола те разногласия в тактических вопросах, и особенно в вопросе о формах организации пролетариата и самой партии, которые служат главным поводом к дроблению на фракции и подфракции». Конференция не только приписала большевикам «признание» в том, что главная арена деятельности – легализм, но и закрыла глаза на сам факт раскола, говоря о неважности принципов, вызывающих вообще какие-либо разногласия.

Ленин давал определенную оценку примиренчеству Троцкого — двоякую – с одной стороны, он признавал, что троцкизм есть сумма настроений, стремлений, взглядов, выражающихся в определенной практике: «Примиренчество есть сумма настроений, стремлений, взглядов, связанных неразрывно с самой сутью исторической задачи, поставленной перед РСДРП в эпоху контрреволюции 1908-1911 годов. Поэтому целый ряд социал-демократов в этот период «впадал» в примиренчество, исходя из самых разных посылок. Последовательнее всего выразил примиренчество Троцкий, который едва ли не один попытался подвести теоретический фундамент под это направление.», с другой стороны, отказывал ему в состоятельности как идейного течения в социал-демократии, как системы идей: «Во-первых, представляют ли «Правда» и «Вперед» социал-демократические течения? Нет, не представляют, ибо «Вперед» представляет течение не социал-демократическое (отзовизм и махизм), а «Правда» представляет группку, ни по одному важному принципиальному вопросу революции и контрреволюции не давшую самостоятельных и цельных ответов. А течением можно назвать только такую сумму политических идей, которые определились на всех важнейших вопросах.»

Стенограммы ПБ ЦК ВКП(б) как источник и использование их во внутрипартийной борьбе

Основной чертой троцкистской историографии в настоящее время является патологическое, доходящее до прямой паранойи недоверие к документальным источникам. Поголовно практически считается, что Сталин и его единомышленники искажали партийные документы себе в угоду, организовывали голосование административными ресурсами, препятствовали оппозциции высказываться и т.д.

Доходит до того, что часто фиксируемые в стенограммах возмущенные реплики с мест по поводу оппозиции и овации самому Сталину объявляются позднейшими вставками сталинистов. В то же время различные мемуарные, публицистические и откровенно конъюнктурные источники наподобие записок Бажанова или иных перебежчиков объявляются источниками, которым можно доверять, несмотря на наличие в научной литературе критики этих источников. Например, уровень компетенции того же Бажанова реально был гораздо ниже изображенного им в его записках – совершенно ясно, что по крайней мере значительная часть его книги основана на слухах и домыслах, а не на имевшихся в распоряжении автора документах и личных впечатлений.

В 2007 году были опубликованы стенграммы заседаний ПБ ЦК РКП(б)-ВКП(б) под российско-американской редакцией. И, несмотря на то, что по своей конъюнктурности и ангажированности, например, О.В.Хлевнюк как бы не даст фору любому троцкисту, тем не менее, «объективистский подход» в публикации документов дает достаточно представления о степени достоверности стенографических источников сталинского времени, формах и методах борьбы в партии и степени использования этих документов в борьбе.

Насчет такого рода источников, как документы, у троцкистской и антисоветской вообще публики имеется огромная масса предубеждений. Некоторые из них повторяют и редакторы сборника – например, утверждая, что «количество вопросов, рассматриваемых на Политбюро, было столь большим, что ведение сплошного стенографирования превращалось в задачу, невыполнимую с чисто технической точки зрения» , но тут же все политические причины (например, обеспечение секретности внешней, карательной политики и военного строительства, стенографирование которых не велось по мотивам сокрытия государственной тайны) объявляют стремлением Сталина к диктатуре: «По мере утверждения диктатуры Сталина в 1930 гг. заседания Политбюро стенографировались все реже.». Хлевнюк, автор этого примечания, пытается разглядеть злой умысел в банальном отсутствии политической необходимости и физической возможности у партийного большинства в стенографировании. Какой смысл бы содержать стенографически-редакционный и издательский аппарат в условиях, когда в ПБ и партии не было существенных разногласий касательно основных решений. Сталин и предполагать не мог, что к истории партии дорвутся настолько недобросовестные люди, которые формальный факт отсуствия стенограмм воспримут как заговор против демократии. Самое интересное, что многие предыдущие публикации сборников советских документов тем же издательством наглядно показывают непосредственную обратную связь партии с массами, широкое обсуждение вопросов, открытость власти для населения и скрупулезное аргументированное разъяснение массам партийной политики.

Однако некоторая часть правды в таких утверждениях есть – а именно то, что стенограммы активно использовались в качестве инструмента внутрипартийной борьбы, однако не большинством, которое было достаточно сильно массовой поддержкой [и без таких ухищрений, как вставки возмущенных реплик с места во время речей оппозиции], а наоборот, меньшинством, и редакторы сборника это признают: «Потому именно оппозиционеры настаивали на стенографировании тех или иных вопросов, которые могли, с их точки зрения, всколыхнуть массу партийных функционеров. Так, стенограмма зседания «О председателе Ленинградского совета» (18 марта 1926 г.) велась по требованию Г.Е.Евдокимова, стенограммы заседаний «Об уроках английской всеобщей стачки» (3 июня 1926 г.) и «О «проекте платформы» Троцкого, Зиновьева, Муралова и др.(8 сентября 1927г.) – по требованию Г.Е.Зиновьева ».

Дело в том, что стенограммы публиковались и рассылались по организациям, что оппозиция и использовала для борьбы с партией. Весь фокус был в том, что таким образом она де-факто нарушала решения X съезда РКП(б) о запрете фракций, пропагандируя свои взгляды ПОСЛЕ принятия решений, но оставалась при этом юридически чистой. Сталин был абсолютно прав, когда, возмущался тем, что Зиновьев тянул время с решением вопроса о собственном снятии, дожидаясь стенограммы ПБ: «Я утверждаю, что он просил отложить вопрос до окончания расширенного пленума, чтобы не компрометировать его в глазах членов пленума. В противном случае, для чего же мы отложили этот вопрос? Я утверждаю, что он заявил тогда о своем желании подать в отставку. Возможно, что требуя отложения, он преследовал другую цель. Теперь я вижу, какую цель он преследовал: он хотел использовать этот случай для сегодняшней стенограммы.»

Широко распространен, кстати, троцкистский миф о том, что стенографические записи велись «людьми Сталина», а потому речи оппозиционеров постоянно искажались. РОССПЭНовскипе редакторы в этом смысле вполне добросовестно дали в публикации неправленный текст рядом с правленным. И мы видим… читать далее

О содержательности троцкистской критики

Вот какими аргументами рядовые троцкисты боролись на собраниях против сталинистов:
«В открывшихся прениях по докладу один за другим выступали активисты, произнося лояльные, одобряющие «целиком и полностью» решения партсъезда, речи. Но вот на сцену вскочил одетый в кожаную тужурку с орденом Красного Знамени в петлице студент правового факультета армянин Аганесов:

— Докладчик Мануильский, которого Ленин заклеймил в свое время как карьериста, не жалея грязных красок пытался здесь опорочить и оклеветать костяк нашей партии — старых большевиков, ближайших соратников, друзей и учеников Ленина товарищей Зиновьева, Каменева, жену Ленина Надежду Константиновну и многих других. Этот бессовестный человек охаял колыбель нашей революции — Ленинград и его пролетариев — большевиков, мужественно вставших на защиту Ленинизма и революционных завоеваний от покушения Сталина и таких вот (указывает на Мануильского) партийных бюрократов и карьеристов…

В зале поднимается шум, председатель непрерывно потрясает колокольчиком, Аганесов жестикулирует, кричит, но его голос тонет в нарастающем шуме. Наконец, убедившись, что говорить ему больше не дадут, он, погрозив кулаком в сторону Мануильского, спрыгнул со сцены и все еще продолжая что-то выкрикивать, направился к своему месту.»

Все содержание речи – бездоказательные славословия «вождям» оппозиции, упор только на их выдающиеся личности. Никакой содержательной критики в выступлении не содержится. Павлов, говоря о выступавшем, как существенное в личности выступавшего, упоминает лишь орден, полученный в бою, но отнюдь не успехи в учебе или печатные труды – иными словами, троцкисты были авторитетны не своими знаниями марксизма и экономики, а былыми геройствами во время штурма Перекопа. Такими выступлениями рассчитывать кого-то убедить и даже переубедить может разве что законченный идиот. Интересно, как после столь восторженных славословий личностям троцкистских вождей у троцкистов язык поворачивается говорит о «культе личности» Сталина, ибо если Мануильский прочитал полноценный доклад с раскрытием проблемы, то троцкисты с места в карьер — нахваливать Зиновьева.

Содержательность «бюллетеней оппозиции» также сильно хромала, особенно на местах – вот что пишет Павлов о критике Сталина в органе МГУшных оппозиционеров в бюллетене «На ленинском пути»:

«В числе других заметок и фельетонов о Сталине был также напечатан фельетон «Огурец», в котором рассказывалось о физическом уродстве Сталина. Автор фельетона, наш студент, принимая участие в школе по ликвидации безграмотности на фабрике Москвошвей, где обычно изготовлялась одежда и головные уборы для советских вождей, узнал, что Сталин и Молотов имеют уродливые головы. В то время как окружность нормальной мужской головы составляет 55-58 сантиметров, Молотов имел тыквообразную голову окружностью в 67 сантиметров. В противоположность ему, сталинская голова напоминает огурец, ее окружность составляет всего лишь 49 сантиметров.».

Н-да, именно ленинский путь – представляю Ленина, который Мартова критикует за толстые губы, Троцкого – за курчавые волосы и нос с горбинкой, а царствующую династию – за одутловатые рожи вырожденцев. Ничего, кроме искреннего смеха над тупоумием авторов такие публикации вызвать не могут. Жаль, что партийное большинство слишком мало использовало «оппозиционную прессу» и зачем-то запрещало распространение такого великолепного сборника анекдотов троцкистов о самих себе.
А вот как оппозиционеры «принципиально критикуют» Коллонтай:

«Вскоре пришел высокий, худой человек в золотых очках с серой жидкой бородкой. Студенты дружно приветствовали его, называя «товарищ профессор». Профессор недавно возвратился из заграничной командировки. Он был в Германии и Франции. О своих впечатлениях, вынесенных из этой поездки, профессор дельно и увлекательно рассказал нам. Говорил о стабилизации капитализма, росте производства, ценах и заработной плате, о жилищных и бытовых условиях жизни западноевропейского пролетариата. Говорил о стачках и незначительном влиянии коммунистических партий, где «мало подлинных пролетарских революционеров, а преобладает всякого рода мелкобуржуазный сброд». Очень похвально отзывался о группе Рут Фишер — Маслов в Германской Компартии, а на вопрос о А. Коллонтай заявил:

— Коллонтай для революции — потерянный человек. Она растеряла революционный багаж, обабилась. Наряды, спокойная мещанская жизнь и уродливая чувственность стареющей женщины ее целиком поглотили.».

Остается гадать, что бы оппозиционеры сказали о Коллонтай, если бы она еще и родила! Наверное, потребовали бы расстрелять за такую адскую контрреволюцию.

Для осмысления внутрипартийной борьбы 20-30 гг. крайне важным является рассмотрение вопроса о морально-психологическом облике противостоящих групп.

С партийной точки зрения моральное разложение коммуниста есть основательный признак его оппортунистических взглядов, ибо говорит о несоответствии мировоззрения в целом коммунистическим принципам. С психологической точки зрения компромисс в вопросах моральных есть отражение такой черты мировоззрения, как беспринципность. Беспринципность же была основной ПОЛИТИЧЕСКОЙ чертой внутрипартийной оппозиции – что троцкисты, что право-левоуклонисты (позже объединившиеся с троцкистами и организационно в «оппозицию вообще») неоднократно колебались и метались, исповедуя только один принцип – БЫТЬ ПРОТИВ ПАРТИИ.

Потому в деле Смирнова-Эйсмонта поднялся вопрос о пьянках оппозиционных деятелей и их моральном облике как характерной черте оппозиции. Дело Смирнова-Эйсмонта само по себе интересны эпизод, ибо там следствием потянуты связи и с Чаяновым-Кондратьевым, и претензии Смирнова на руководство партией, и наглый обман оппозиционеров, отрицавших оппозиционную деятельность, о чем я буду еще писать, а сейчас хотелось бы поделиться небольшим курьезом с большим политическим смыслом.

В стенограмме заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27 ноября 1932 г. оппозиция (в частности, Смирнов, Томский, Рыков, Шмидт) пытались упереть факт оппозиционных собраний в то, что это-де были обычные пьянки, на этот случай они даже сдали своего сообщника Эйсмонта, охарактеризовав его как законченного алкоголика, показаниям которого не может быть веры, да и вообще, все разговоры по пьяни ляпнуты.

По этому поводу высказались практически все представители большинства, но особо ярко акцентировал на неслучайности таких пьянок Постышев (а Сталин вставлял уморительные комментарии).

«Постышев. Здесь очень много говорили о пьяницах, о попойке; пытаясь характеризовать этих людей как пьяниц, придавали этому делу несколько иное значение. История таких группировок похожа одна на другую.

Каганович. Закономерность имеется.

Постышев. Да, соответствующая закономерность. Возьмите знаменитую зиновьевскую пещеру. Зиновьев ездил отдыхать, каждый отдыхает по-своему. Рютинцы тоже собирались у Каюрова на вечерке, именины справляли, и были там пьяные, полупьяные и трезвые. А вот эта каюровская вечерка, к чему она привела? Привела она к тому, что там вскрылась группа людей, которая вела преступную работу. Рютин нам тоже известен, он тоже особой трезвостью не отличается.

Вот и теперь была вечерка у Эйсмонта, там люди были пьющие, и непьющие, и трезвые, а некоторые и такие, которые всегда с похмелья. Сводить дело к тому, что это была пьянка, совершенно зря.

[Сталин. И еще более странно, что туда ходят люди совершенно трезвые и непьющие являются на эти попойки, чтобы поглядеть, так сказать, как люди пьют (смех)]

Постышев. Придать этому делу характер случайности, характер пьяной компании – это чепуха. Потому козырять этим или пытаться этим ослабить тот факт, который был, не следует.

[Сталин. Тов. Постышев, есть два способа собраний для борьбы с партией. Есть один способ: люди трезвые говорят с трезвыми людьми, устраивают собрание и убеждают их. И есть другой способ: на пирушке все это дело проделывается, выпивают и между делом и о новой платформе говорят.
Калинин. И они проваливаются.

Сталин. Внешние признаки отсутствуют: собираются люди для того, чтобы попить по случаю праздника, а на самом деле вербуют людей.]

Постышев. Я считаю, что этот последний способ, пирушки стал как бы узаконенным для всех группировок, с какими мы сталкиваемся в последние годы. В старые годы мы тоже иногда на пирушки собирались, но это были партийные дела. Очевидно, некоторые старые партийцы эти методы перенесли и на борьбу против партии. В старое время все-таки выпивали меньше, денег было меньше и возможностей. «Невинные» пирушки иногда даже подкупают этим гнилых людей.

[Сталин. Пьют теперь больше, чем раньше]

Постышев. Потому это политическое дело смазывать нельзя баснями о пирушке…»

Выступление интересно тем, что Постышев выводит параллель между оппозиционными воззрениями и моральным разложением. Реально эта связь, несомненно, была – об этом свидетельствует и значительная коррупционная составляющая политических процессов в СССР, когда в довесок к организации заговоров на Московском процессе было доказано разворовывание троцкистами валюты государства для самофинансирования и саботаж производства. Связано она была с тем, что в силу того, что троцистско-зиновьевско-бухаринская оппозиция длительное время была в подавляющем меньшинстве в партии, за ней не стояло сколько-нибудь значительных масс, и это вызывало и соответственную кадровую политику. Во-первых, это привело к объединению сначала внутрипартийной оппозиции (троцкистско-бухаринский блок), во-вторых, к объединению и поиску контактов с непартийными и контрреволюционными антисоветчиками (рютинская программа), в-третьих, к собиранию вокруг себя людей по признаку оппозиционности партийному большинству, невзирая на политическую позицию или моральные качества, вербовка велась по признаку родства, дружбы, ну, и, как показывает материал дела Смирнова-Эйсмонта, совместного распития спиртных напитков (например, на разбираемой пьянке у Смирнова Эйсмонт пытался завербовать откровенного алкоголика Попонина, бывшего военного, расспрашивал его о настроениях Тухачевского). Иными словами, по мере исчерпания «союзнического» ресурса всевозможных оппозиционных объединений, у оппозиции остался один путь набрать людей – привлекать все, что в партии не прижилось. А кто в партии после чисток не особо прижился или имел виды на не особо благоприятные условия в будущем, а потому желал смены руководства? Кроме идейных оппортунистов — разная шваль – безыдейные, алкоголики, карьеристы, коррупционеры, двурушники. Вот их-то и ПОЛУЧАЛОСЬ вербовать. Других вербовать НЕ ПОЛУЧАЛОСЬ ПО ФАКТУ – здоровые, искренние, идейные силы партии были в основном на стороне большинства, которое решительно воплощало в жизнь программу социалистического строительства, а не ныло по кухням о трудностях. Оппозиции оставались объедки кадров. В силу малых моральных качеств значительного контингента оппозиционеров, не приходится удивляться, что в деле Смирнова-Эйсмонта, как и во всех других, оппозиционеры друг друга сдают. Эйсмонт – Смирнова и Толмачева, Толмачев – Смирнова и Эйсмонта.

Характерный случай вербовки на почве морального разложения и возмутил так большинство ЦК.

Для Е.М.Ярославского, члена ЦКК ВКП(б) с 1924 г., этот случай стоял в ряду постоянных безобразий, с которыми приходилось сталкиваться по работе в ЦКК:

«Я, говорит Томский, не пью и не пьет Александр Петрович Смирнов. Нам прямо в ЦКК надоело слышать о таких вещах, ибо сотни товарищей знают, говорят о том, что надо покончить с этим, что невозможно так: люди устраивают пирушки, люди гуляют, пропивают деньги черт знает как, живут черт знает как , не по средствам. Нельзя ли это кончить?

[Сталин. Кончать надо]

Ярославский. Надо кончать с этим пренебрежением к окружающим, надо подтянуться в пролетарском государстве, которое терпит такие трудности. Мы требуем этого ото всех. А разве вы обращаете на это внимание? Получается сплошное безобразие.

Томский. Это я-то пирушки устраиваю?

Ярославский. Вот говорят: Смирнов не пьет, но пирушки устраивает у себя. А мы называем это спаиванием людей. Если человек сам не пьет, а других приглашает и устраивает пирушки – это спаивание. Нельзя таких вещей делать. Но суть, конечно, не в этом, а суть в том, что эти пирушки – прикрытие. Это недостойно члена ЦК. Эйсмонт у себя собирает пирушки со всякими людьми, которые даже от партии далеки, а там идет вербовка сторонников группировки. Когда мы просматривали, прослушивали в ЦКК некоторых людей, что общего осталось у них с партией? Ничего не осталось. В день 7 ноября разве эти люди делают что-нибудь иное, как пьют водку. Первый день Октября, говорят они, надо пить водку. Скажите-ка это рабочему, который в этот день идет на собрание, который к октябрьскому дню относится как к своего рода памятному дню и который клеймит позором всякого пьяного в этот день товарища. А тут получается превращение этого дня в какое-то издевательство над партией!- в день антипартийных разговоров, черт знает во что. Мы должны здесь по всему этому делу очень крепко ударить, чтобы партия чувствовала, что ничего даже похожего на рютинщину мы не потерпим в партии [а если угодно вести такие разговоры – пожалуйста, ведите их вне партии], чтобы из этого каждый член партии извлек для себя крепкие уроки и чтобы никто не смел играть такими вещами.»

Борьба против оппозиции, таким образом, велась не только по линии непосредственно политических программ, но и по линии отсечения в моральном и бытовом плане разложившихся элементов, поскольку в обстановке острой внутренней борьбы, носившей характер более аппаратной борьбы, эти категории постепенно сливались – оппозиция, проиграв идеологически, не могла воздействовать на здоровые кадры, которым надо было показать интеллектуальное превосходство над большинством. А именно этим ни Троцкий, ни Зиновьев, ни Бухарин, ни Рыков с Томским похвастаться не могли. А потому и история с оппозиционными пьянками стала делом политическим? Никаких других методов вербовки сторонников, кроме как келейные беседы, у оппозиции не оставалось, да и контингент потенциальных сторонников сузился до любителей выпить и побольше.

Относительно поведения троцкистов на Колыме.

Указанные граждане упорно не хотели исправляться и в заключении продолжали свою деятельность, правда, с еще более идиотичной идеологией и порой весьма смешными методами.
Первое, что в этом документе любопытного, — это явный сдвиг троцкизма вправо. Среди сводок об идеях, высказываемых троцкистами, все чаще попадаются осуждения не столько Сталина, сколько коммунизма вообще:

«… Гр. СУСЕНКОВ в споре с КУНИЦИНЬШ заявил буквально, что «рабочий и крестьянин — раб Советской власти, что «коммунист — злейший враг крестьянина»… «

или другой троцкист соткровенничал: «В Сов. Союзе фашизм СТАЛИНА гораздо хуже фашизма ГИТЛЕРА…» Такие установки вели троцкистов к реставрации капитализма как «меньшего зла».
к тому же, откровенно высказывали поддержку террористической тактики относительно советских руководителей.

«ЧИЧННАДЗЕ всю нашу страну Советов считает сплошным концлагерем.» Очень умный, смелый, решительный. Опасный враг… ЧИЧИНАДЗЁ неоднократно заявлял:

«Плохой русский народ. Если бы СТАЛИН жил у нас в Грузии, мы его давно бы убили…»»
и это были не только самостийные разговоры «слишком горячих», а вполне одобряемая и поддерживаемая троцкистским руководством политика. Руководитель троцкистского политцентра на Колыме Майденберг прямым текстом об этом говорил: «Основной задачей было создание массовой троцкистской террористической организации, я говорю, террористической потому, что Л.Д.ТРОЦКИЙ считает, что террор иногда необходим в целях внесения паники в ряды своего врага.»

А между тем у нынешних троцкистов хватает наглости утверждать о том, что троцкисты мирно вели агитацию. Очень мирно создавали массовую террористическую организацию.

Идеологически троцкисты были крайне неоднородны — колымский политсовет включал:
«… В блок воинствующих троцкистов вошли:

правые и левые троцкисты, капитулянты, децисты и неонародннки. В комитет от каждой группы вошли следующие:

1) От правых троцкистов — заключенные БАРАНОВСКИЙ и САХНОВСКИЯ. ставившие перед собой задачу: … борьба с партией и властью путем использования давления на Коминтерн и международной партии троцкистов (в целях полевения их тактики), а также использование новой конституции для исправления изнутри политики партии и власти.

2) От левых троцкистов — заключенные БОДРОВ и ФИЛИППОВ, ставившие перед собой задачу: … активная борьба при опоре на левацкие элементы партии и рабочего класса, а также — в Коминтерне.

3) От децистов — заключенный САЯНСКИЙ, ставивший перед собой задачу: в глубоком подполье готовить боевые кадры для будущей новой, действительно коммунистической, революции. Их лозунги: «На баррикады».

4) От капитулянтов — заключенный МАЙДЕНБЕРГ.

Рупорами троцкистского руководства в комитете являлись КРОЛЬ и ГОРОДЕЦКИЙ…» «

Очень интересно о методах протестов в лагерях. Борьба за «политрежим», который давал возможность не работать, имела своей подоплекой жгучее желание троцкистов, в массе своей интеллигентов, непривычных к физическому труду, весь срок продискутировать друг с другом на нарах. Мечта троцкиста заключалась приблизительно в следующем:

«… заключенный ШТЕЙН не работает… от работы отказывается, мотивируя тем, что он приехал в лагерь не работать, а «отбывать» срок. Днем ШТЕЙН спит, а вечерами и по ночам ведет беседы на к-р темы…»

Методы протеста — это песня отдельная. Несмотря на то, что коммунизм как таковой пользовался все меньшей симпатией среди троцкистов, они, тем не менее, пытались аппелировать к… Коминтерну. Правда, это было на словах, а фактически получалось, что они апеллировали к международной буржуазии — например, организовали акцию протеста в Красноярске, обращаясь якобы к рабочим, а на самом деле демонстрировали свою сверхреволюционность перед поездом из Манчжурии. Или во Владивостоке заключенные ринулись демонстрировать, но не перед Коминтерном, а перед иностранным пароходом: «… Во время к-р демонстрации троцкистов в порту г. Владивостока стоял иностранный пароход, ЕРШОВ, ГИРШИК, САЯНСКИЙ… перебравшись к краю колонны, развернули плакат с лозунгом:

«Долой СТАЛИНА», «Да здравствует Л.Д.ТРОЦКИЙ, гениальный революционер», — и стали (выкрикивать: «В свободной стране, где пишут, что нет политзаключенных, а политзаключенных ссылают лачками на каторгу. Рабочие! Смотрите — вот перед вами коммунисты-большевики-ленинцы, окруженные конвоем фашизма»…» » «Революционные» лозунги и апелляции к рабочим были лишь прикрытием, а возможно, прямым обманом вождей, водивших за нос свою не до конца отказавшуюся от красного флага паству. Постольку-поскольку надежды на освобождение троцкисты связывали не столько с Коминтерном, сколько с буржуазными государствами и оппортунистами II Интернационала:

«среди обнадеживающих слухов были разговоры о расколе в Политбюро/ЦК ВКП(Б), о снятии и аресте Постышева и Жданова. Об условии II-го Интернационала: политической амнистии, причем троцкистов в первую очередь». Главной задачей троцкистов было донести о своих протестах до «международной прессы»:

«О проведении голодовки будет знать весь Сов.Союз, а также скоро заговорит и международная пресса… наш комитет примет все возможные меры, чтобы о нашей голодовке дошли слухи до зарубежья…» (МАЙДЕНБЕРГ)» Иными словами, троцкисты дружно готовили материал для буржуазной клеветы на СССР.

Кстати, троцкисты не только врагов собирались убивать — находясь в лагере, они умудрялись в целях повышения эффекта своих протестов убивать и обманутых ими соратников. Перед голодовкой троцкистский политцентр постановил:

«Давать голодающим искаженную информацию о действительных переговорах с лагадминистрацией и НКВД.

Необходимо добиться, чтобы в кратчайший срок среди объявивших голодовку было 2-3 жертвы, дабы внести панику в ряды лагадмниистрации и УНКВД, для чего поручить врачебной, комиссии… при медосмотре отобрать из слабых по состоянию здоровья и дать заключение, что они вполне годны к голодовке»…, причем троцкистская верхушка «своих» человечков, вполне здоровых, от голодовки отмазывала: «а также в целях налаживания связей и реализации директив подпольного комитета во время голодовочного периода запретить голодать и поручить врачебной комиссии забраковать для участия в голодовке… ЭЛЬЦИНА, ГИРШИКА, МИМИНОШВИЛИ, ШЕМЕСА и КОСТЮКОВА.»

Извините, но товарищ Вышинский был абсолютно прав, когда именовал их подлыми убийцами.

P.S. Хочется заметить, что в 1935 году Сталина гениальным величать как-то принято не было. А вот троцкисты не стеснялись возвеличивать Троцкого, даже сидя на нарах. Одним словом, борцы с культом личности.                                                                                                                                                                     Иван Бортник                                                                                                                                                 ИСТОЧНИК

Реклама
Запись опубликована в рубрике Вопросы теории и практики марксизма, История, Оппортунизм и ревизионизм с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.