Российский империализм в зеркале идеологических форм


Называть деспота деспотом всегда было опасно.

А в наши дни настолько же опасно называть рабов рабами.

Акутагава «Слова пигмея»

К постановке проблемы

Наше время — время империализма: «избытка капитала» — капитал освоил национальный рынок, его прибыльные сектора — и борьбы за вывоз капитала — внешние рынки. Присвоение новых рынков — рынков отсталых стран — дает повышение прибыли на капитал, поскольку там — как писал Ленин — «капиталов мало, цена земли невелика, заработная плата низка, сырые материалы дешевы» ( В.И.Ленин. «Империализм, как высшая стадия капитализма»).  И кроме того, пролетарий (наемный работник) беззащитен, его эксплуатация не ограничена.  В таких условиях капитализм проявляет свою сущность в «чистом» виде — создание прибавочной стоимости, уничтожение человека — пример тому катастрофа «Рана Плаза» (комплекса итало-французских швейных фабрик) в Бангладеш .

Борьба за рынки в «нормальных» («мирных») условиях не требует выражения в идеологических формах — так, «работа» итало-французского капитала в Бангладеш находится вне сознания европейца. Отклонение от «нормальных» условий — война против местного капитала, борьба со странами-конкурентами — вводит данные процессы в сознание, хотя и в искаженной форме — персонифицированный капитал (капиталист, политик) не признает целью войны прибыль.

Конкретные формы выражения — точнее, искажения — факта раздела мира в сознании зависят от «конкурентной позиции» капитала: по мере усиления капитала растет универсальность его ценностей. США «болеют» за весь мир, их ценности «общечеловеческие», Франция — за «тех, кого приручила» (Кот-д’Ивуар, ЦАР), Россия — за «русский мир» и «постсоветское пространство». Империализм подчиняет себе ценности и разрушает их: США дискредитирует демократию, Россия — Советский Союз. Такое присвоение ценностей в империалистической борьбе оборачивается отчуждением ценностей от людей: люди попадают в состояние материальной и духовной нищеты — ценности, став оружием империализма, обращаются против человечества.

Российский империализм в мире «воздушных замков»

Положение России двойственно: она сильнее «ближнего зарубежья» как собственник природных ресурсов и слабее «западного мира» как «сырьевой придаток». Отсюда двойственность при осознании самой себя: притязание на доминирование в границах «постсоветского пространства» и обоснование этого притязания в романтическом духе — романтизм восполняет неспособность к экономической конкуренции с Западом.

Отображение империалистической борьбы в идеологических формах — конечно, в искаженном виде — обеспечивает единство общества (при его объективном классовом расколе) и притягательность «проекта» для других — тех, кто будет «присоединен». Конкретные формы такого отображения определены полем деятельности — точнее, экспансии. Поэтому при ограниченности данной экспансии «своей» культурой рождается национализм — «германский мир», «русский мир».

Национализм объединяет «свое» общество и назначает сторонников в «чужих» обществах по принципу крови, или происхождения — к примеру, «русскоговорящий». В этом движении национализм поднимается «над» классами — иначе объединение невозможно — и ищет осознание самого себя во внеклассовых формах — в романтических преданиях той поры, когда общество было единым. Поэтому — хотя национализм порождение капитализма — его образы до(пост)капиталистические: они приходят из родового строя, идеализированных рыцарских времен — Валгалла, Парцифаль, Грааль — или социализма — победа советского народа в ВОВ. Империализм берет от них форму — готовность к самопожертвованию, верность долгу — и выхолащивает содержание — к примеру, придает забвению борьбу за социализм.                                                                              «Пустые» формы он наполняет  любым (нужным ему) содержанием, в том числе и противоречащим исходному. Отсюда — рационально немыслимое, но действительно существующее — идеологическое выражение российского империализма через единство великорусского шовинизма с «советским патриотизмом».

Великорусский шовинизм и «советский патриотизм»: синтез несовместимого

Текущее отношение великорусского шовинизма к «советскому патриотизму» — отношение содержания к форме российского империализма.

Великорусский шовинизм определен объективными (внутренними и внешними) противоречиями российской жизни и — как иллюзорное средство их разрешения — равно притягателен для капиталистов и обывателей.

Объективно внутри российского общества существуют противоречия. Экономическое неравенство, обнаруживающееся в эксплуатации человека, в его отчуждении от труда. То есть в отношении человека к труду как чуждой, принужденной (а не свободной) деятельности. Политическое неравенство как отчуждение государства от общества и человека от государства, сведение свободы к фикции выбора. «Одномерность» человеческого бытия как ощущение себя человеком в животных функциях, в потреблении (но не в труде). Эти противоречия — еще до осознания — обнаруживают себя для человека в смутном чувстве неудовлетворенности, протеста.

Осознание данных противоречий (при условии его адекватности) требует их «снятия» в изменении «форм общения»-то есть в практическом революционном преобразовании действительности.

Последнее от одних требует усилий, сопряженных с риском потери потребления, а для других чревато потерей власти. Поэтому получает распространение искаженное отображение противоречий — замена действительных противоречий мнимыми. То есть отображение противоречий внутри общества как противоречий между обществами — между нациями, цивилизациями и т. п. Такое отображение дает обывателю иллюзию единства нации при расколе, силы при бессилии, богатства при бедности — живущий в долг россиянин беспокоится о прибыли «Газпрома» (ведь тот «национальное достояние»), бесправный россиянин защищает неприкосновенность «суверенной демократии», одинокий россиянин переживает о сохранении «традиционных семейных ценностей».

Так как полученное единство не подлинное, его поддержание нуждается в чем-то внешнем — точнее, в образе врага, как в «двухминутках ненависти» Оруэлла. Этим врагом становится украинец, американец, европеец, по отношению к которым русский чувствует себя сильнее, богаче, добродетельнее. То есть утверждает себя и получает эмоциональное возмещение за несвободу в действительной жизни — без риска для себя выплескивает агрессию в пустоту.

Такое единство, фундированное на ненависти к другому, не подлежит выражению в адекватной форме — иначе «война всех против всех». Поэтому содержание прячут (стихийно или планомерно) от осознания в противоречащей ему романтической форме. При этом в форме узнаваемой — в форме, вызывающей у большинства единообразно-возвышенные чувства. Поиск данной формы идет во взаимодействии власти и общества: власть не навязывает обществу формы, а приспосабливает уже имеющиеся под свои потребности.

В этом секрет возрожденной «любви» к советскому прошлому: власть (капиталист) и общество (обыватель) согласились забыть о «коммунистическом проекте» — он равно опасен для них — и полюбить «советскую империю» как оправдание своих геополитических амбиций. Так, они «сняли» общечеловеческое — коммунистическое содержание советского прошлого и научились использовать его «мертвую» , но еще притягательную форму для «освящения» империализма. Благодаря чему любая критика российского империализма превратилась в кощунство — в неуважение к подвигу советского народа.

Последствия синтеза несовместимого…

Точно так же, как советская форма «освящает» великорусский шовинизм через отсылку к уже несуществующему коммунистическому содержанию, так великорусский шовинизм «порочит» это содержание через использование его формы. Причина здесь в иллюзии адекватности формы содержанию, или в иллюзии тождества великорусского шовинизма и коммунизма.

Такая иллюзия может не осознаваться как иллюзия (по крайней мере, в массовом сознании) для обывателя свободная организация невозможна,  любые отношения для него — отношения господина к рабу. В этой логике  начало  российского империализма есть  продолжение и  возрождение советского империализма. Последнее, впрочем, имеет под собой фактическое основание — недаром Энвер Ходжа называл постсталинский  СССР «социал-империалистическим государством» (Энвер Ходжа.  «Империализм и революция»), «схватив» тем самым противоречие советской действительности. Это -то противоречие и разрешилось в гибели СССР, обнаружив действительную  невозможность синтеза социализма и империализма.

Социал-империалистическое  государство , форма  отрицания  коммунизма на деле , воспроизводится в массовом сознании как форма коммунистического государства — при том, что  в понимании марксистов коммунизм «снимает» государство, государство отмирает  в движении к коммунизму. Такая метаморфоза делает современных «коммунистов» (во всяком случае, на «постсоветском пространстве»)    государственниками  —   они приветствуют  укрепление государства, т. е. укрепление  диктатуры буржуазии  и отдают защиту человека от государства (= капитала) на откуп либералам , которые не могут пойти дальше прекраснодушных деклараций, так как частная собственность         (= классовое неравенство)  —  их принцип.  В этих условиях протестное движение  обречено на поражение: и «левые»  и «правые» формы протеста ведут в объятия империализма — только в первом случае в объятия российского, во втором западного.

Заключение

В империалистической борьбе  «хороших» нет — все преследуют выгоду своего капитала  и многополярность  множественность империалистических блоков (= банд)  не повышает безопасность мира. Логика этой борьбы не отрицает принцип империализма, она определяет периодическое перераспределение мира сообразно с силами игроков — так, Россия борется не против  империализма «вообще», а за свой «кусок пирога». Иначе говоря: победа конкретного игрока не меняет сущность мирового порядка — принцип империализма воспроизводится в любом случае. Поэтому борьба против империализма «вообще» может вестись только по иной не империалистической логике — логике борьбы против «своего» империализма. То есть борьба против империализма США — в первую очередь — долг американца  и американцы выполняют его в протестах против иракской войны, в акциях «Оккупируй Уолл-Стрит!» , борьба же против российского империализма — в первую очередь  долг русского. Именно в этой борьбе против «своего» империализма соединяется долг патриотизма — ведь, как писал Ленин, «нельзя защищать отечество иначе, как борясь всеми революционными средствами против капиталистов своего отечества» (В.И. Ленин. «О национальной гордости великороссов») — и долг интернационализма — ведь ленинская борьба против русского царизма стала «бомбой» в другие «царизмы».

Поэтому отказ русского от борьбы со «своим» империализмом — есть предательство национального и интернационального интереса.                                                                                                                                    Это наглядно проявляется в отношении к украинскому кризису: ведь отрицание права украинского народа на революцию (большинство россиийских патриотов  под отрицанием  «майданов»  подразумевают именно отрицание  ЛЮБЫХ  революций) — есть согласие на сворачивание  буржуазно-демократических  свобод и установление диктатуры буржуазии в России, согласие на раскол Украины по «языковому принципу» есть раскручивание «спирали» великорусского шовинизма в России, а значит, и стимулирование украинского национализма — так как последний есть закономерный ответ на агрессию великодержавной нации в виде многолетнего шантажа газовой трубой, насмешек над языком и кое-чего другого.

Стихийно, пролетариат (включая студентов и безработных, то есть будущих пролетариев) — уже подходит к революционному, потенциально марксистскому ощущению действительности. Такое ощущение обнаруживает себя в требованиях «Майдана» и востока Украины: «Долой олигархов!»  как в зародыше «экспроприации экспроприаторов», в лозунге на «ёлке  Майдана»: «Любим русских, презираем Путина» как в интернациональном призыве о помощи к  «братьям по классу».           Данное стихийное ощущение нуждается в адекватных идеологических (понятийных) формах своего выражения — в действительном  присвоении марксизма.                                   Иначе это «рациональное зерно» народного протеста теряется в продуцируемом капиталом национальном вопросе: в условиях раскола Украины борьба с олигархами отошла на второй план — к радости  всех олигархов.

Действительное присвоение марксизма как метода практического изменения социальных отношений происходит во взаимодействии  марксиста с пролетарскими массами. И успех такого взаимодействия зависит от самого марксиста, в том числе  от его способности подвергнуть отрицанию  ложные идеологические формы — дать объективную критику советского прошлого, отмежеваться от империализма «вообще» и российского империализма в частности.

М. Предеина

Реклама
Запись опубликована в рубрике Вопросы теории и практики марксизма, Общество. Добавьте в закладки постоянную ссылку.